Казачество левобережной украины и русско-турецкая война 1735—1739 гг часть 15

исследователи вообще не упоминали об участии гетманцев в событиях 1735—1739 гг. [492]. Военную историю времен Анны Иоанновны изложил в своем очерке М. Полевой. Здесь очень кратко описываются выдающиеся битвы российско-польской и российско-турецкой войн [508].С середины XIX века наблюдается повышение интереса к участию казачьих частей в русско-турецкой войне 1735—1739 гг. Одной из первых работ, которые были посвящены отдельным казачьим частям, стала разведка М. Гербеля, который в 1852 обнародовал очерк истории Изюмского полка, в котором он служил. Несмотря на частично (до 1811) потерянный полковой архив, исследователь подробно осветил события 1735—1739 гг., Сосредоточивая внимание на фигуре В. Капниста, его действиях под Изюмом, Очаковом, Сороками [402, с. 74-85].Необычный для российской историографии подход избрал В. Смирнов. Он изучал историю Крымского ханства, предоставляя слово в своей работе турецким и татарским авторам. Благодаря этому узнаем взгляд татар на причины неудач в 1736, их трактовка битвы 8 июля 1738, о персоналиях татарских полководцев и т. Д. [530, с. 56-57, 66].В контексте темы исследования представляет интерес полемика, которая развернулась в конце XIX в. между «академической школой» (Г. Леер) и «русской школой» (Д. Масловский), сложившихся в военной историографии России. В «Обзоре войн России» Г. Леер обрисовал российскую военную историю как непрерывную цепь заимствований [492]. Такие утверждения отрицались «русской школой». Ее представители апеллировали к национальному в военной истории, считая, что особые черты русского народа, которые отличают его от других, не могли не повлиять на военное искусство. Лидер «русской школы» Д. Масловский был убежден, что критика постулатов «академистов» возможна только при использовании широкой источниковой базы. Д. Масловский, А. Мышлаевский и другие провели большую работу по введению в обращение документов с русского военной истории, преимущественно XVIII в. Были напечатаны, например, производный журнал П. Ласси за 1736, рапорты, донесения, приказы Б. Миниха за 1736—1739 гг., Другие материалы. В этих документах, отражающих повседневную деятельность армии в походе, находятся сведения о составе и количество украинских войск, особенности их использования в боевых условиях, отражено личное отношение российского генералитета к казакам [338, 365, 366]. В середине — второй половине XIX в. повышается интерес к личностям, которые имели непосредственное отношение к русско-турецкой войны 1735—1739 гг. В своем исследовании «Фельдмаршал Миних и его значение в русской истории» Н. Костомаров концентрировал внимание читателя на войнах, в которых принимал участие этот полководец и в целом одобрительно оценивал его деятельность. Историк вспомнил действия казачьих подразделений в русско-турецкой войне 1735—1739 гг., Назвал их численность и потери вследствие походов, но подробно на этом вопросе не останавливался [449].В центре внимания С. Шубинского оказалась еще один человек, который, как и Б. Миних, определяла политику Российской империи в тридцатые гг. XVIII в. Исследователь в 1863 обнародовал биографический очерк, где наблюдалось карьерный рост и основные подходы к политическим проблемам А. И. Остермана. В контексте данной темы это важно, учитывая роль А. Остермана, который был одним из авторов «украинской политики» российского правительства [562]. Ему же посвящено исследование А. Кочубинского, который сосредоточился на деятельности А. Остермана в 1735—1739 гг. Автор проанализировал интересы различных государств накануне конфликта, подготовку России к войне и взгляды графа Остермана на внешнюю политику империи. Определенное внимание уделил А. Кочубинский месту украинского фактора в международной политике того времени [450].Действия российской дипломатии в 1730-х гг. Подробно исследовал в своей «Истории России» С. Соловьев. На богатом фактическом материале историк проследил внешнеполитические усилия России, которые позволили избежать одновременного вступления в войну Польши, Турции и Швеции. Исследователь обратил внимание также и на влияние дипломатических комбинаций на долю запорожцев и П. Орлика, попытки антироссийских сил разыграть «украинскую карту» с целью создания дополнительных проблем для России. В соответствующем разделе своей работы С. Соловьев описал боевые действия 1735—1739 гг. Он основывался на показаниях современников, документах российских архивов, широко привлек материалы, вышедшие из-под пера фельдмаршала Миниха. Об участии левобережных казаков он вспоминал в связи с сокрушительной характеристикой их боеспособности Б. Минихом. Несколько больше внимания уделено запорожцам. Акцент сделан на их высоких боевых качествах и осведомленности относительно театра боевых действий и методов борьбы с татарами. Одновременно исследователь отмечал, что полного доверия в генералитета и правительства запорожцы не имели из произвол [539]. Отдельная разведка исследователя, «Восточный вопрос», посвящена анализу причин конфликтов России и Османской империи [540].Во второй половине XIX века российские ученые обращались к отношениям между Россией и Турцией как к целостному феномену, пытаясь найти объективные причины противостояния. Наработанный к этому времени материал давал возможности проводить более широкие обобщения. В конце века появилось исследование С. Жигарев, посвященное «восточном вопросу» в политике России. Автор считал, что оно возникло для Российского государства после захвата Константинополя турками. Он исходил из того, что борьбу россиян с Османской империей обусловливали как материальные (например, борьба за Северное Причерноморье), так и духовные побуждения. При этом к концу XVIII века определяющим был собственно материальную сторону конфликта [429, с. 58]. Работа российской дипломатии, которая сопровождала военные действия 1735—1739 гг., Рассматривается в разделе «Восточный вопрос» за ближайших преемников Петра I ". Украинская проблематика здесь отсутствует, хотя несколько выше С. Жигарев отмечал, что присоединение украинских земель активизировало антитурецкое вектор российской внешней политики [429, с. 90, 122-132].Проблему свободного судоходства Черным морем в XVIII веке в контексте российско-турецкого противостояния рассмотрено в монографии В. Ульяницкий. Он считал, что национально-религиозная риторика об увольнении христиан была для России не более чем удобным оправданием борьбы за свои меркантильные интересы на Черном море. Автор изучал территориальные и торговые претензии России в Турцию перед началом войны и во время Немиривськогго конгресса и их реализацию в пунктах Белградского мира. Украинская проблематика упоминается только однажды, когда турецкая сторона в Немирове обвинила россиян в подготовке условий для будущих казачьих набегов [554, с. 54].Вторая половина XIX века для русской и украинской историографии ознаменовалась началом изучения украинского фактора в центрально-восточноевропейской политике 1730-х гг. Речь идет, прежде всего, о действиях Филиппа Орлика, который активно боролся с пророссийской партией на Сечи и пытался предотвратить возвращение запорожцев под юрисдикцию Российской империи [532, с. 254, 260, 266; 566, с. 431-452]. Кроме того, в поле зрения исследователей попал интерес западноевропейских государств

Рубрика: Военное дело

- 25.08.2017